Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике




Скачать 309.69 Kb.
НазваниеНаследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике
страница1/3
Дата конвертации15.07.2013
Размер309.69 Kb.
ТипДокументы
  1   2   3

Наследие северо-западной группы финно-угорских языков

в субстратной топонимии и лексике:

Реконструкции, историческая фонетика, этимология

Евгений Хелимский (Гамбург)




Вступительные замечания



В свете исследований по топонимии и диалектологии, обобщенных А.К.Матвеевым в первых двух томах „Субстратной топонимии Русского Севера“ (СТРС), представляется целесообразной следующая характеристика северо-западной (СЗ, к обозначению см. ниже) группы финно-угорских (ФУ) языков – той группы, праязык которой в традиционной классификации фигурирует как финно-саамский или как раннеприбалтийско-финский ((varhais)kantasuomi):

(а) В пределах группы можно разграничить по территориальным и отчасти лингвистическим критериям следующие ветви (по состоянию, приблизительно соответствующему концу I тыс. н.э.):

  • прибалтийско-финская (ПФ), возникшая, возможно, путем частичной конвергенции двух близких друг другу ветвей, продолжением одной из которых является ливский язык, а другой – все прочие ПФ языки;

  • саамская (собственно саамская), генезис которой связан с сильным воздействием неуральского субстратного языка населения Северной Фенноскандии („Protolappisch“, см. [Хелимский, 2000, 202-217]);

  • лопская („лопь“) – данная ветвь соответствует „саамам“ Белозерья и севера Архангельской обл. у А.К.Матвеева; она не испытала или почти не испытала субстратного воздействия, характерного для собственно саамской ветви и, по-видимому, не пользовалась самоназванием *sāmē1. Дофинское население Южной и Центральной Финляндии и Карелии (lappi) по признаку наличия в языке неуральского субстрата сближается, однако, не с „лопью“, а скорее с собственно саамами (см. [Шилов, 1999, 103], [Saarikivi, 2004]);

  • тоймская („тойма“) в южной части бассейна Северной Двины, что примерно соответствует „севернофиннам“ А.К.Матвеева и заволоцкой чуди; обозначение „тойма“ предлагается с учетом данных „Слова о погибели Русской земли“, ок. 1237 («...от корöлы до Оустьюга, гдö тамо бяхоу тоимици погании...» [Насонов, 2002, 252]), летописей («И поиде тои зимö Семьюнъ öминъ въ 4 стöх на Тоимокары...», Н1Л под 6727 [1219]) и топонимии (Верхняя, Нижняя Тойма);

Принадлежность СЗ группе мерянской ветви на территории современной Ярославской обл. и сопредельных территориях соседних с ней областей представляется мне, как и Г. Берецки [Bereczki, 1998], вероятной, хотя и не бесспорной. Бóльшая часть идентифицированного лексического и топонимического мерянского материала находит прямые соответствия в других ветвях данной группы. Отдельные мерянско-марийские сближения хорошо объяснимы былой смежностью территорий (с границей в районе Унжи и Ветлуги), и вряд ли оправдывают рассмотрение мерянского как языка, близкородственного марийскому ([Vasmer, 1935], [Напольских, 1997, 42-43]) и даже как промежуточного звена между волжскими и финно-саамскими языками [СТРС, I, 286]. Можно, однако, предполагать, что мерянский язык претерпел фонетическую эволюцию (редукция в суффиксальных слогах и др.), более характерную для „центральных“ ФУ языков, чем для ПФ и саамского [СТРС, I, 300]. Немаловажно и то обстоятельство, что предположительно мерянский материал выявлен и систематизирован существенно полнее, чем лопский или тоймский, что, конечно, обуславливает наличие заметного числа этимологически неясных, „специфически мерянских“ основ.2

Следует считаться с возможностью существования еще одной территориальной группировки / ветви – тверской; сильным аргументом в пользу ее существования служит отмеченное А.И.Поповым [1957, 26, сн. 1] рус. диал. (твер., Даль) ви́ша, вишь ‘речная зелень, Spongia fluviatilis’ (ФУ, СЗ *wiša ‘яд; зеленый’ > ПФ viha; фонетически примечательно сохранение *š (> ПФ h) без озвончения š > ž, характерного для субстратной лексики соседнего Белозерья [СТРС, II, 235].

(б) Вероятной исходной областью распространения праязыка данной группы был бассейн Верхней Волги (современные Тверская, Ярославская, Костромская обл., юг Вологодской обл.); окончательное разделение ветвей вряд ли могло произойти ранее первой половины I тыс. до н.э. [Хайду, 1985, 202]; [Напольских, 1990, 48-51], [Манюхин, 2002]. Поэтому можно было бы обозначить северо-западную группу финно-угорских языков и как верхневолжскую. Во всяком случае, от названных выше традиционных обозначений целесообразно воздержаться – как с учетом принципиально новой картины, возникшей в результате исследований последних десятилетий, так и во избежание непонимания и недоразумений, которые способен вызвать тезис о „финно-саамском“ или „раннеприбалтийско-финском“ субстрате на территориях, где собственно финны (или другие прибалтийско-финские народы) и саамы никогда не обитали.

(в) Историко-географические и лингвистические данные позволяют предположить особую близость между лопской и саамской, а также, вероятно, между тверской и ПФ ветвями. Кроме того, по крайней мере исходно все ветви могли составлять диалектный континуум (ср. [СТРС, II, 276]), вследствие чего четкое проведение, например, саамско-лопской, лопско-тоймской или тоймско-мерянской границ может оказаться затруднительным или чисто условным3, а изоглоссы отдельных явлений могут не вполне совпадать с границами ветвей. Напротив, присутствие на одной территории как лопских или тоймских, так и ПФ компонентов достаточно однозначно указывает на вторичную ПФ экспансию (феннизацию), составлявшую фактически единый процесс с русской колонизацией Севера и осуществлявшуюся преимущественно карелами, вепсами и, видимо, „прионежской емью“ (см. [Насонов, 2002, 85, 111] с далеко не бесспорной интерпретацией летописных источников XI-XII вв.)4. То же, по-видимому, можно сказать о территориях на востоке Архангельской обл. и на северо-западе Республики Коми, где лопско-тоймские элементы могут соседствовать с более поздними – экспансионными – пермскими.

(г) Диалекты лопи, тоймы и мери, исчезнувшие в результате русификации (отчасти, в Архангельской обл., и феннизации) к середине II тыс. (самое позднее – к началу XVIII в., когда началось планомерное изучение нерусских народов России), были за несколько столетий до этого в целом существенно более близки прасеверо-западному (праверхневолжскому) состоянию, чем современные им – и, тем более, чем современные нам – ПФ и саамские дилекты. Причина этому – преимущественно имманентное и поэтому сравнительно медленное языковое развитие на территориях, относительно более близких к исходной верхневолжской прародине, в сравнениии с исключительно большими изменениями под влиянием Protolappisch-субстрата (саамская ветвь) или при значительном воздействии индоевропейского, балтийского и германского, субстрата и адстрата (ПФ ветвь). Ввиду этого при интерпретации лексического наследия (в первую очередь топонимического) на соответствующих территориях использование СЗ (фактически финно-саамских) и ФУ реконструкций более эффективно и методологически более корректно, чем обращение к данным современных ПФ и саамских диалектов, и тем более волжских, пермских, угорских и самодийских языков.

Можно добавить, что представленная картина – как и конкретный этимологический материал – лишь дополняют систему представлений, которые сложились в финноугроведении к середине прошлого века, но не противоречат им. Вполне понятно, однако, что они не согласуются – и не должны согласоваться! – с идеями, активно развиваемыми на протяжении последних 50 лет рядом эстонских и финских исследователей, археологов и лингвистов (многотысячелетний континуитет прибалтийских финнов в Балтийском регионе, полчища германских и других индоевропейских заимствований в древнейших слоях лексики и т.д.; см. обзор и критику этих идей в работах [Хелимский, 1985, 291-292, 1997, 232-238, 2000, 499-501, 511-535], [Напольских, 1990, 1997, 169-170])5.

Эти соображения, и в особенности пункт (г), создают предпосылки для излагаемой ниже серии этимологических объяснений и замечаний по топонимии и субстратной лексике. Разумеется, в них учитывается и фонетическое состояние севернославянских (псковско-новгородских) [Зализняк, 2004] и собственно восточнославянских диалектов в период наиболее интенсивной колонизации Севера – между VII-VIII и XIII вв.


СЗ *juka, *-n juka : -(й)га, -ньга


Проблематика, связанная с самым распространенным и „наиболее загадочным“ детерминативом или топоформантом речных названий -ньга и историей соответствующих исследований, достаточно подробно освещена в [СТРС, I, 261-275], см. также [Матвеев, 1960], [Шилов, 1998], [Муллонен, 2002, 197-198]. Одно важное историко-фонетическое обстоятельство, не учтенное этими исследованиями, убедительно подтверждает этимологию, возводящую -ньга к генитивной конструкции со словом ‘река’ – то есть версию, предложенную А.И.Поповым в 1948-1949 гг. и детально разработанную А.К.Матвеевым [1960], даже если в своих более поздних работах (как и в СТРС) сам А.К.Матвеев склоняется к отказу от этой версии.

Обстоятельство это состоит в том, что СЗ слово со значением ‘река’ исходно выглядело (равно как и его ФУ и уральские предшественники) как *juka [Janhunen, 1981, 223], [Sammallahti, 1988, 537]; к данной форме непосредственно восходят фин. диал. juka ‘водопад; кильватер’ (ср. также juva ‘русло; небольшая речка’), кар. juka, эст. juga ‘водопад’ [SSA, 1, 245], в то время как ПФ *joki и саам. *joke (< *juki) – к которым обычно аппелируют при этимологизации названий северных рек (ср. [СТРС 2, 211]) – представляют собой результаты неясных фонетических трансформаций данной основы.

Субстратный детерминатив juga (из *juka с типичным для субстратных топонимов инлаутным озвончением) должен был стать известен как северным славянам (древненовгородцам), так и восточным славянам Ростово-Суздальских земель весьма рано – еще в ту эпоху, когда на месте более поздних редуцированных выступали гласные, близкие кратким u и i6. Соответственно, фонетически закономерным было развитие -juga > (-jъga >) -jьga > -йга и далее преимущественно в -га7, а в тех случаях, когда детерминативу предшествовал показатель генитива -n – развитие -n juga > (-ńъga >) -ńьga > -ньга (в некоторых случаях далее с отвердением в -нга8), соответственно -i-n juga > (-ьńъga >) -ьńьga > -еньга, -е-n juga > (-еńъga >) -еńьga > -еньга и т.д.

Высокая частотность данных моделей, сложившихся еще в районах первоначальной колонизации (юго-западные и южные окраины соответствующих топонимических ареалов, см. [СТРС, I, 263]9), обусловило установление прочной корреляции между субстратными топонимами на (-n) juga и их русскими адаптациями на -(й)га, -ньга, что обусловило высокую продуктивность моделей в районах существенно более поздней колонизации10 и в ту эпоху, когда более естественной (с точки зрения успевшей измениться русской фонетики) была бы адаптация соответствующих субстратных детерминативов в виде -юга, resp. -нюга (такие детерминативы также известны, однако представлены в целом заметно реже)11. Более того, похоже, что благодаря своей распространенности детерминатив -ньга уже на русской почве приобрел самостоятельность топоформанта (ср. Бабеньга, Пустыньга [Матвеев, 1960, 97, 102]) и оказался способен оформлять субстратные названия речек, в оригинале которых комплекс -n juga содержался в фонетически модифицированном виде (например, -n jugə ~ -n jug на юго-востоке РС) или вообще отсутствовал [СТРС, I, 263-364].

Обратим внимание на следующие дополнительные аргументы в пользу данного этимологического решения для детерминатива -Vньга; большинство из них служат одновременно аргументами против возведения детерминатива к гипотетическому чудскому *еŋgə ‘река’ [Шилов, 1998] и других, более ранних объяснений подобного типа:

- Полное отсутствие употреблений детерминатива в качестве самостоятельного топонима [СТРС, I, 178, 269]. Логично: никакой субстратный топоним не мог начинаться с окончания генитива.

- Близкое совпадение ареалов гидронимии на -Vньга и на -Vга [СТРС, I, 272]. Случаи параллелизма названий на -Vга и на -ньга (Мегрега / Мехреньга и т.д.) отражают параллелизм атрибутивных словосочетаний аппозитивного и релятивного типов (‘Барсук-река’ / ‘Барсука река’), что весьма характерно для уральских языков. Кроме того, предлагаемое здесь совместное рассмотрение -ньга и -Vга снимает выдвинутое в свое время Б.А.Серебренниковым и отчасти повлиявшее на позицию А.К.Матвеева возражение: «сплошное генитивное оформление первых составных частей гидронимов для прибалтийско-финской гидронимии не типично» [Серебренников, 1966, 59], ср. [СТРС, I, 271]). В современной финской и карельской гидронимии доля названий с генитивным показателем перед joki/jogi составляет, как показывают пробные подсчеты (по материалу [Suomi käsikirja 1968] и [Каталог, 2001]), от 25 до 40%; ничто не мешает предположению о такой же или еще более высокой доле генитивных конструкций в гидронимах тоймского и соседних ареалов.

- Статистическое распределение гласных, предшествующих -ньга (е – 428 случаев, а – 95, о – 41, и – 16, единичные случаи у, ю, ы [СТРС, I, 262]), весьма близко к распределению ПФ гласных, предшествующих окончанию генитива -n (гласный е выступает при этом не только в e/i-основах, но и в консонантных основах; кроме того, рус. е должен был субституировать и гласный ä-основ); для СЗ или тоймского состояния можно предполагать фонотактику, сходную с архаичной ПФ.

- Западная граница массового распространения детерминатива -Vньга фактически совпадает с восточной границей собственно ПФ языкового ареала [СТРС, I, 340 – карта], в пределах которого, соответственно, названия рек оформлялись и оформляются детерминативом joki/jogi (а не juka/juga). Этот детерминатив не должен был (даже после генитивного -n) адаптироваться как -ньга12.

- Следует ожидать, что формант -ньга частотен при субстантивных топоосновах (а также при топоосновах неясной этимологии, заметная часть которых может восходить, например, к личным именам, см. ниже) и не встречается при топоосновах, надежно опознающихся как прилагательные (или встречается при таких основах крайне редко, в силу вторичных процессов). Иными словами, нормальной адаптацией многочисленных названий типа *Must(a) juga (‘Черная речка’) должно быть рус. МустVга, тогда как название Мустаньга или Мустеньга должно либо отсутствовать, либо отражать более редкий тип *Mustan juga (‘река Мусты = Черного’). Автор, к сожалению, не имеет доступа к полному собранию материала, однако известные ему данные, как кажется, не противоречат данному ожиданию. Характерно, например, обилие „Святых речек“ – Пышега (СЗ *püšä juka) [СТРС, II, 156, 354], при том что название *Пышеньга „пока на РС не зарегистрировано“ [СТРС, II, 156]13 – и, если приведенное объяснение верно, вряд ли когда-нибудь будет зарегистрировано14.

Нуждается, однако, в объяснении высокая частотность в генитивных конструкциях именно *juka, в отличие от других географических терминов. Одним из факторов могло явиться обилие оформленных по релятивному типу отантропонимических гидронимов, особенно названий малых речек по имени первого / единственного промысловика или поселенца в их бассейне. Такая модель номинации преобладала, например, в XVII в. среди селькупских названий малых рек в слабозаселенном бассейне р. Кети (см. данные и пояснения Николая Спафария [Земля верхнекетская, 1997, 239-256]). В какой-то мере, однако, свою роль могли сыграть и фонетические факторы – например, тенденция к ослаблению, выпадению или ассимиляции генитивного n в положении перед некоторыми согласными. Например, в названиях на -нем(а) (‘мыс’, самый распространенный детерминатив в субстратной микротопонимии РС [СТРС I, 203]) отличить исходную генитивную конструкцию от исходной номинативной практчески невозможно.


СЗ *uktз : Ухта


Все обоснование данной этимологии фактически уже содержится в работах И.И.Муллонен, подтвердившей, что основа Ухт- типична в названиях водораздельных, связанных с древними волоками объектов и высказавшей мысль о том, что топоосновы uht- и matk- (< ПФ matka ‘дорога, путь’), имеющие разные языковые истоки, могут быть семантически идентичны [Муллонен, 2002, 210-212].

Реконструированная И.И.Муллонен основа практически тождественна урал. *ukti ([UEW, 546]: *utka; фонетически уточненная реконструкция приведена по [Sammallahti, 1988, 536]), что отражено как венг. út ‘дорога, путь’, манс. сев. āχt ‘протока’, хант. O ət ‘перешеек, волок’, самод. *uət ‘дорога, след’. Спирантизация k перед t характерна как для ПФ языков, так и для всей субстратной топонимии Русского Севера. В финно-пермских языках данная основа до сих пор считалась незасвидетельствованной, однако география распространения Ухт- (Ухта, Ухтица, Ухтозеро, Ухтома, Ухтомица, Ухтомка, Ухтомьярское оз., Ухтюга/Уфтюга, см. [WRGN, IV, 722-725])15 показывает, что она сохранялась в СЗ языках – в тоймской и, возможно, реликтово (наряду с инновацией matka) в ПФ ветвях.

Предлагаемая этимология косвенно подтверждает – с необходимыми коррективами – представленное в работах А.П.Афанасьева [1976, 1979, 2002, 42] сопоставление основы Ухт- с мансийскими и хантыйскими словами (‘протока, волок’), которые также входят в число продолжений урал. *ukti.

Возможно, в некоторых случаях рефлексом данной основы как детерминатива является топоформант -хта [Шилов, 2001, 15-16], [СТРС, II, 28-29]; значительно менее вероятна связь с топоформантом -гда [Ibid.], поскольку озвончение кластера из двух шумных типологически малоправдоподобно.


СЗ *ōnto : Ундо, (?) Ондо, (?) Андо; СЗ *ōksi : -(о)кса/-(о)кша


Исходная CЗ форма для фин. (уст., диал.) vuo ‘поток, русло’ реконструируется с учетом ФУ соответствий ([UEW, 544], [SSA, 3, 472]) как . Многие дериваты финского слова выступают в роли географических терминов и используются в гидронимии, ср. vuoksi ‘прилив, сильное течение’, р. Vuoksi, vuolle ‘стремнина’, vuolas ‘бурный, многоводный’ и др. С учетом распространенности финского суффикса nomina loci -nto (см. о нем, в частности, [СТРС, I, 118]) нетрудно предположить существование еще одного деривата (со значением из того же семантического поля) – vuonto (*ōnto). Подобный апеллятив в финских словарях обнаружить не удается, ср., однако, в топонимии Финляндии Vuonto в названии порога Vuonnonkoski (на р. Торнионйоки, Юлиторнио), а также – с родственным суффиксом – Vuonne в названии Vuonteensalmi (Лаукаа) [Suomi käsikirja, 1968, 1366].

Вероятным продолжением субстратного СЗ *ōnto являются распространенные на РС топонимы с основами Ундо- (Ундозеро с р. Ундоша и др. [СТРС II, 140]16) и, возможно, Онд(о)- (ср. крупное Онд-озеро в Центральной Карелии). При этом русск. у является закономерным субститутом ō в относительно ранних заимствованиях – ср. Suomi (*Sōmi) : сумь, а дифтонгизацию типа > фин., кар. uo могут отражать как русск. о, так и у [СТРС, I, 141]. Если же допустить, что на самых ранних этапах языковых контактов др.-новг./рус. а (слав. ā < и.-е. *ō, *ā) еще „сохраняло память“ о своих исторических источниках и поэтому могло субституировать иноязычное ō17, или же что для определенных субстратных диалектов было характерно недифтонгическое и достаточно открытое произношение ō, то к тому же источнику можно гипотетически возвести и топонимы с основой Анд(о)-, в первую очередь Андозеро с р. Андога в Юго-Западном Белозерье.

Кроме того, за некоторыми (безусловно, далеко не всеми) севернорусскими гидронимами на -(о)кса/-(о)кша может крыться детерминатив *ōksi, этимологически тождественный фин. vuoksi и гидрониму Vuoksi, кар. Vuokši (относительно других возможностей этимологизации топонимов на -Vкса/-Vкша см. [Муллонен, 2002, 217-222], [СТРС, II, 27-28]).


СЗ *lačз : Лача


С учетом инлаутного фонетического соответствия ФУ *č – фин. h (наряду с t), саам. *c ([Collinder, 1960, 88], [Korhonen, 1981, 159]) можно предложить следующее новое финно-саамское сравнение:

фин. laho ‘трухлявый, гнилой’ (~ вепс. лaho ‘гнилое дерево, гнилушка’ и т.д., см. [SSA, 2, 35]18), саам. *lōce-: N luoccât ‘get soaked through (from lying in water; of skins, of wooden materials)’ < СЗ *lačз (*lačo, *lače-).

Можно далее предположить, что с данной ФС основой связано название крупного оз. Лача (Лаче), из которого вытекает р. Онега. Лача „имеет илистое торфянистое дно и заболоченные берега“ [География России, 1998, 322]. Нельзя полностью исключить предложенное А.И.Поповым [1973] объяснение данного лимнонима из кар. lačču ‘пологий, отлогий; низинный, ровный’. Такое объяснение предполагает, однако, исходность слова дескриптивного характера со специфически карельским фонетическим обликом (ср. фин. latsakko id. [SKES, II, 269]), что для крупного топообъекта, расположенного вне пределов этнической территории карел, маловероятно.

Ср. также Лаго- < ПФ laho в более поздних слоях субстратной топонимии [СТРС, II, 45, 143], Laho- в топонимии Финляндии: Lahola, Laholuoma, Lahovaara [Suomi käsikirja, 1968, 868].


СЗ *woše(k), *woši : Воже


Фин. ohi (диал. ohe) ‘край, сторона’, ohi- ‘мимо, в стороне’ (ohitie ‘объездная дорога’), в топонимическом употреблении: Ohemäki, Ohenmäki, Ohenneva, Ohensaari, Ohenvuori [Suomi käsikirja, 1968, 1007] не имеет очевидных соответствий в саамском, однако достаточно хорошо этимологизируется из ФУ (урал.) *woša ‘боковое ответвление, угол, крюк’ [SSA, 2, 259]; см. далее [Хелимский, 1976, 117] и [UEW, 825-826]. Эта ФУ этимология позволяет реконструировать СЗ источник данной основы в виде *woše(k), *woši.

К этой основе может восходить – с типичным для субстратных топонимов инлаутным озвончением [СТРС, II, 235] – название оз. Воже. Название, видимо, характеризует положение этого очень крупного озера в сильно заболоченной и до сих пор слабо заселенной местности, в стороне от всех основных путей, соединявших Прионежье с бассейнами Онеги (на крайнем юге которого и расположено оз. Воже) и Северной Двины. Cоответственно, впадающая в озеро р. Вожега < *Вожейга < *Wožьjьga/ *Wožejьga < *Woši juka/ *Woše juka.

Альтернативные этимологии (Воже < Водjе к водь; к коми водж ‘закол для ловли рыбы’) – например, в словаре М.Фасмера – фонетически и исторически несостоятельны. Впрочем, В.А.Никонов [1966, 87] сравнивает Воже с коми вож ‘приток, исток’, что ближе к истине, поскольку коми слово восходит к ФУ *woša (см. выше).


СЗ *počja : почча


В литературе хорошо известно сопоставление фин. pohja ‘дно, основание’ (диал. тж. ‘узкий конец залива, длинный узкий залив, берег на дальнем краю залива – kapea lahdenperä; pitkä, kapea lahti; lahden perukan rantoo, lahden pohja, pohjukka, pää’ [Nissilä, 1939, 53]) с саам. *pšš ‘задняя часть дома’. Cм. [YSS, 978], [Korhonen, 1981, 170] (саам. < фин.), [SSA, 2, 383] (с неуклюжей германской этимологией). Сложность представляет уникальное соответствие инлаутных согласных; оптимальное объяснение дает реконструкция СЗ *počja: кластер *-čj- в других ПФ и саамских основах не засвидетельствован, но характер рефлексации фонетически сходных кластеров (см. [Korhonen, 1981, 163 ff.]) не противоречит подобному предположению (оно сохраняет силу и в том случае, если саамское слово не исконно родственно финскому, а представляет собой финское заимствование, ср. [Korhonеn, 1981, 170].

СЗ *počja (с непалатальным č) или, точнее, его лопское продолжение с ассимиляцией čj > čč (ср. геминату в саамском) следует признать источником рус. диал. (арх., олон.) потча, поча, почча, потша ‘залив, старица, рукав реки’ и топонимов с этим детерминативом [СТРС, I, 222-223], уточнив и подтвердив тем самым догадку А.Л.Шилова [1997, 14-15], который упоминает фин. pohja среди возможных источников данного слова (однако дальнейшие сравнения – с вепс. poze ‘топкое место, лужа’, рус. диал. похта, пахта ‘болото’ – следует отклонить).


СЗ *waka : Вага


Название р. Вага (л. пр. Сев. Двины) можно соотнести с СЗ *waka, откуда фин. vaka, vakaa, vakava ‘устойчивый, надежный, спокойный’, саам. *vōkē ‘привычка’ [YSS, № 1428], [SSA, 3, 395]. Возможно, название отражает характер течения этой на большом протяжении судоходной, сплавной реки. Исторически несостоятельно и семантически сомнительно возведение гидронима Вага к лит. vagà ‘борозда; русло реки, речной рукав’ [Поспелов, 1998, 87], фонетически бессмысленно сопоставление с коми вож ‘приток’ [Афанасьев, 2002, 18].


Фин. keno (CЗ *keno?) : Кенозеро


. Лимноним Кенозеро представлен в Архангельской обл. (дважды) [СТРС, II, 141, 157] и в Карелии (Кен-озеро) [Каталог, 2001, 44]. Оба крупных озера с этим названием отличаются своеобразной, сильно изогнутой формой:




Кенозеро (Плесецкий р-н Архангельской обл.) Кен-озеро (Лоухский р-н Карелии)


Данная особенность позволяет связать основу Кено- с фин. диал. keno ‘дугообразный, изогнутый, накрененный’ [SMS, 6, 788], фин. kenossa ‘откинувшись назад’, эст. kenus id. Дальнейшая этимология неясна (см. [SSA, 1, 342] – как часто в подобных случаях, с крайне сомнительной германской этимологией), слово может восходить к СЗ основе того же фонетического облика.

Название вытекающей из Кенозера р. Кена – полноводной и порожистой, но по протяженности почти не превышающей само озеро – является, по-видимому, вторичным.

  1   2   3

Похожие:

Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconОбращение участников VI конгресса Молодежной ассоциации финно-угорских народов мафун к Консультативному комитету финно угорских народов
В условиях глобализирующегося мира задачи подобного рода с каждым днем становятся все более актуальными. Этот факт засвидетельствован...
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconПроект резолюции
Международного конгресса финно-угорских писателей Будущее финно-угорских литератур. Творчество молодых
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconПредложения для 5-го Конгресса финно-угорских народов
В селах финно-угорских народов создавать и поддерживать предприятия по производству и переработке сельскохозяйственной продукции
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconВведение в курс исследования предысторических этногенетических процессов в Восточной Европе и Азии Языковые контакты между индоевропейцами, тюрками и финно-уграми в Восточной Европе
Территории древних поселений носителей индоевропейских, финно-угорских и тюркских языков расположенные таким образом, что черемисы...
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconIx международный фестиваль национальных театров финно-угорских народов
Организаторами девятого Международного фестиваля национальных театров финно-угорских народов «Шумбрат, Майатул» являются
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconПоложение о Этно-фестивале национальных культур финно-угорских народов «Финно-угорский транзит: Шумбрат, Саранск!»
О-угорских народов «Финно-угорский транзит: Шумбрат, Саранск!» (далее фестиваль) проводится в рамках мероприятий посвященных празднованию...
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconВнеклассное мероприятие «Финно-угры, ты и я…»
Ребята, мы сегодня с вами собрались на праздник, посвященный дням финно-угорских народов
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconФорма заявки на участие в открытом Международном фестивале по биатлону среди Финно-угорских народов и стран Балтии
В период с 8 по 12 февраля 2011 года в городе Петрозаводске (Республика Карелия) на базе рлц «Курган» проводится открытый фестиваль...
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconРегламент работы Конгресса
Настоящий Регламент разработан согласно положения п раздела Устава Молодежной ассоциации финно-угорских народов и устанавливает правила...
Наследие северо-западной группы финно-угорских языков в субстратной топонимии и лексике iconРассказывает автор проекта, руководитель Финно-угорского культурного центра России Татьяна Барахова
Международного фестиваля искусств и народного творчества «Финно-угорский транзит: культура народов». Этому грандиозному событию предшествовал...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©www.tnu.podelise.ru 2013
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница